Введение: двадцать лет в архивах русской Бельгии
Виктор Макаров — историк, доцент Брюссельского свободного университета. Его научные интересы сосредоточены на истории вынужденных миграций в Западной Европе XX–XXI веков. Двадцать лет он работает с архивами русской эмиграции в Бельгии, Франции и Нидерландах, проводит интервью с представителями трёх поколений диаспоры. Его метод сочетает классическую архивную историографию с устной историей. Беседу ведёт Марк Лекомт.
Первая волна: белая эмиграция и кардинал Мерсье
Интервьюер: Виктор, начнём с начала. Когда и как появилась первая волна русской эмиграции в Бельгии?
Эксперт: 1920–1921 годы — ключевые даты. После разгрома Белой армии и победы большевиков сотни тысяч русских оказались рассеяны по Европе. Часть прибыла в Бельгию через Константинополь, Сербию или Францию. Это были офицеры, интеллигенция, духовенство, студенты — люди, которые в России занимали значимое место и внезапно оказались без страны, без имущества, без будущего.
Интервьюер: Как Бельгия их приняла?
Эксперт: По-разному. Официальная бельгийская политика была достаточно сдержанной — государство не приглашало беженцев активно. Но здесь сыграл важную роль кардинал Дезире-Жозеф Мерсье, примас Бельгии. Он был человеком широких гуманистических взглядов, и его личное участие изменило многое. По его инициативе часть русских студентов получила доступ к обучению в Лёвенском католическом университете. Известны случаи, когда Мерсье лично жертвовал значительные суммы — по некоторым документам, до 20 000 бельгийских франков — на нужды беженцев. Это был жест солидарности, а не политики.
Интервьюер: А православные? Как они чувствовали себя в католической стране?
Эксперт: Напряжение, конечно, было. Но оно не было главным. Русские эмигранты первой волны были поглощены другим — попыткой сохранить то, что удалось вывезти: язык, культуру, веру, память. Православные приходы в Брюсселе и Льеже стали центрами притяжения не только духовными, но и социальными. Приход — это место, где узнаёшь о работе, знакомишься с будущим супругом, хоронишь соотечественника. Православные праздники превратились в точки коллективной памяти, связывавшие разрозненных людей в нечто, похожее на общину. О роли этой диаспоры в европейском контексте — подробнее в разделе Русская диаспора в Европе.
Вторая мировая война: коллаборация, сопротивление и Ялта
Интервьюер: Что случилось с диаспорой во время немецкой оккупации Бельгии?
Эксперт: Это самая болезненная страница истории, и она долго замалчивалась. Часть эмигрантов, ослеплённых ненавистью к советскому режиму, увидела в приходе немцев шанс: может быть, эти силы помогут вернуть Россию? Некоторые сотрудничали с оккупационной администрацией, некоторые вступали в формирования, воевавшие против советской армии.
Интервьюер: Это преобладало?
Эксперт: Нет. Большинство держалось в стороне, стараясь выжить. И значительная часть участвовала в Сопротивлении — вместе с бельгийскими патриотами, под общим знаменем борьбы с нацизмом. Эти люди по-прежнему ненавидели Сталина, но нацизм считали врагом всего человечества. Среди них были легендарные фигуры — имена, которые сохранились в местных бельгийских архивах Сопротивления.
Интервьюер: А что принесло окончание войны?
Эксперт: Трагедию. Ялтинские соглашения 1945 года обязывали союзников возвращать советских граждан на родину — принудительно. Многие из тех, кто эмигрировал ещё в 1920 году и за двадцать лет сделал себе жизнь в Европе, оказались перед выбором: возвращение грозило лагерями, расстрелом или в лучшем случае полным уничтожением с трудом отстроенной жизни. Некоторые предпочли покончить с собой, лишь бы не вернуться. Это известная история, но в бельгийском контексте она практически неизучена — именно этим я занимался в архивах Министерства иностранных дел Бельгии. Подробнее о контексте — в разделе История России.
Постсоветские волны: 1990-е и 2000-е
Интервьюер: Как изменилась диаспора после распада СССР?
Эксперт: Радикально. 1990-е принесли совершенно новый тип мигранта. Не политический беженец, не человек, потерявший родину в одночасье, — а человек, уезжающий по экономическим причинам или в поисках лучших возможностей. Специалисты, учёные, предприниматели. Потом, в 2000-е, — студенты, профессиональные мигранты, люди, связанные с европейским бизнесом.
Интервьюер: Они влились в старую диаспору?
Эксперт: Это сложный вопрос. Встреча поколений была непростой. Потомки первой эмиграции нередко смотрели на «новых русских» с недоверием — не в том смысле, который это слово приобрело в 90-е, а просто как на чужих из другого мира. Советская история стояла между ними. Язык у них был один, но культурные коды — разные. Сегодня, когда существуют уже три поколения постсоветской иммиграции, эти различия сглаживаются. Но полного слияния не произошло.
Интервьюер: Что объединяет разные волны?
Эксперт: Прежде всего язык. Русский язык как домашнее, семейное пространство — главный интегратор независимо от поколения и происхождения. Потом — культурные маркеры: Пушкин, классическая музыка, православные праздники как поводы встречаться. И, что важно, — общий опыт быть «русским за рубежом», который накладывает особую рефлексию. О том, как этот опыт изучает этнология, — в нашем интервью с этнологом Ириной Соколовой.
Портрет диаспоры в 2026 году: три поколения
Интервьюер: Как выглядит русскоязычная Бельгия сегодня?
Эксперт: По осторожным оценкам — 80 000 до 100 000 человек, говорящих по-русски как родном языке. Это очень разнородное сообщество. Первое — потомки белой эмиграции, теперь уже в четвёртом-пятом поколении, нередко полностью ассимилированные, которые лишь изредка вспоминают свои русские корни. Второе — постсоветская иммиграция с 1990-х по 2010-е, наиболее многочисленная волна. Третье — новейшая эмиграция после 2014-го и особенно после 2022-го.
Интервьюер: Насколько они между собой общаются?
Эксперт: Меньше, чем можно было бы ожидать. Онлайн-сети создали широкие горизонтальные связи, но реальное общение по-прежнему разбивается на более компактные круги, сформированные по принципу времени приезда, уровня образования, политических взглядов. 2022 год острее всего обозначил политические разломы. Часть сообщества демонстративно солидаризировалась с Украиной; другая часть замкнулась в молчании; третья — открыто занимала иную позицию. В такой ситуации русские культурные ассоциации, такие как Фестиваль русской культуры, стараются держаться в пространстве культуры, избегая прямых политических высказываний, — это позволяет сохранять площадку, открытую для всех.
Интервьюер: Каким вы видите будущее диаспоры?
Эксперт: Неопределённым, но живым. Русский язык в Бельгии не исчезнет — слишком велика критическая масса носителей, слишком активны субботние школы и родительские усилия по передаче языка детям. Но идентичность будет всё более составной: бельгийской и русской, европейской и постсоветской, светской и православной. Это не ослабление — это усложнение. И в истории всех великих диаспор именно это усложнение становилось источником культурной витальности.
Интервьюер: Виктор, спасибо за этот разговор.
Эксперт: Спасибо. История диаспоры — это история живых людей. Архивы дают документы, но только сами люди дают смысл.
Культурная жизнь диаспоры: от изящных искусств до субботних школ
Интервьюер: Что вы знаете о культурной жизни русской общины в Бельгии — концерты, выставки, театр?
Эксперт: Она была и остаётся удивительно насыщенной — особенно если учесть численность общины. В межвоенный период в Брюсселе существовали русские театральные труппы, выходили русские газеты, работали литературные кружки. Сергей Маковский, основатель петербургского «Аполлона», продолжал критическую деятельность в Париже и поддерживал связи с брюссельской средой. Художники-эмигранты устраивали выставки в галереях. Это было не провинциальное существование — это было продолжение культурного проекта, прерванного в России.
Интервьюер: Что из этого дожило до наших дней?
Эксперт: Многое трансформировалось, но нити сохранились. Православные приходы продолжают организовывать концерты духовной музыки, выставки иконописи, вечера памяти. Русские субботние школы — может быть, самый живой институт: родители, которые хотят, чтобы дети говорили по-русски, объединяются и создают среду. Это невидимая, но важная работа. В последние годы появились новые форматы: небольшие фестивали русской кухни, кино-вечера, дискуссионные клубы. Трансформация традиций показывает, как сообщество адаптируется к новым поколениям и новым обстоятельствам. Посетите Интервью с этнологом Ириной Соколовой — там эти культурные механизмы рассматриваются в сравнительной перспективе.
Архивы и память: что ещё предстоит открыть
Интервьюер: Какие белые пятна остаются в истории русской диаспоры в Бельгии?
Эксперт: Их немало. Прежде всего — судьбы тех, кто не вписывался ни в какой нарратив. Я имею в виду людей смешанного происхождения, тех, кто принял бельгийское гражданство ещё в 1930-е и растворился в обществе, тех, кто поменял фамилию и имя. Их потомки сегодня порой не знают о своих русских корнях. Это потерянные ветви, которые никакой архив не восстановит без большой генеалогической работы.
Интервьюер: А какие архивы ещё не исследованы?
Эксперт: Несколько. Архивы католических организаций благотворительности, которые помогали беженцам в 1920-е. Часть семейных архивов, хранящихся у потомков первой эмиграции в частных домах. Архивы некоторых бельгийских коммун, где русские эмигранты регистрировались и оставили административные следы. Самые интересные открытия часто происходят именно там — в документах, никто не считал важными: списках прихожан, актах крещения, похоронных записях. В этих бумагах — лица и судьбы, которых не найдёшь ни в каком историческом нарративе. Именно поэтому история диаспоры никогда не заканчивается — она всегда открытая книга. Контекст, в котором сформировалась эта диаспора, детально рассматривается в разделе История России и в нашем материале о православных праздниках как якорях коллективной памяти.
Интервьюер: Виктор, большое спасибо за этот развёрнутый разговор.
Эксперт: Спасибо вам. История диаспоры — это история живых людей и их детей. Архивы дают документы, но только сами люди — и их внуки — дают ей смысл и будущее.
Русская диаспора в Бельгии: что остаётся неизменным
Интервьюер: Если говорить о том, что сохраняется через поколения, — что остаётся константой в русской диаспоре, несмотря на все изменения?
Эксперт: Три вещи. Первое — язык, но не просто как инструмент общения, а как пространство принадлежности. Русский в диаспоре несёт эмоциональную нагрузку, которой нет у официального языка страны проживания. Это язык снов, детских воспоминаний, домашних ссор и примирений. Второе — стол. Я не говорю о русской кухне как экзотике. Я говорю о застольной культуре — долгих застольях, где еда служит поводом для разговора, а не самоцелью. Это воспроизводится во всех поколениях, даже когда меню уже смешивает русское и бельгийское. Третье — интенсивность отношений. Русские в диаспоре поддерживают связи с большей настойчивостью, чем принято в западноевропейской культуре. Звонок без повода, визит без приглашения, готовность помочь немедленно — эти практики живут и в третьем поколении.
Интервьюер: Это, получается, не институты, а повседневные практики?
Эксперт: Именно. Институты — приходы, школы, ассоциации — важны, но они уязвимы: финансируются спонсорами, зависят от энтузиастов, переезжают или закрываются. Повседневные практики живут в семьях, и они передаются иначе — не через лекции и уставы, а через воспроизведение в обычной жизни. Именно поэтому я в своих исследованиях последние несколько лет уделяю всё больше внимания не официальным организациям диаспоры, а тому, как конкретная семья за конкретным столом рассказывает историю своей бабушки. В этих историях — живая ткань культурной преемственности, которую не найдёшь ни в каком архиве.
Интервьюер: Как на это влияет интернет и социальные сети?
Эксперт: Радикально. До конца 2000-х годов диаспора была прежде всего локальной: брюссельская Russian community — это конкретные люди, которые пересекаются на конкретных событиях. Сегодня русскоязычное сообщество Бельгии одновременно существует в офлайн-пространстве и в транснациональных онлайн-сетях, объединяющих людей из десятков стран. Это меняет характер идентичности: она становится менее привязанной к месту и более привязанной к языку и контенту. Молодой человек из русской семьи в Льеже может поддерживать ежедневный контакт с русскоязычным сообществом в Нью-Йорке, Тель-Авиве и Берлине, не выходя из дома. Это беспрецедентная ситуация. Что она принесёт — покажет следующее десятилетие. Для тех, кто хочет понять эту диаспору через культуру — посмотрите на то, как проходит festival-russe.com в различных городах Европы.
Бельгия в русском воображении: образ взаимности
Интервьюер: Есть ли у бельгийцев образ России, который вы наблюдали в своих исследованиях? И есть ли у русских образ Бельгии?
Эксперт: Это интересный вопрос, которым мало кто занимается. С бельгийской стороны — Россия долгое время ассоциировалась с музыкой, балетом и литературой у образованных слоёв, и с гораздо более расплывчатыми образами угрозы или экзотики у широкой публики. В годы холодной войны образ СССР доминировал над всеми остальными ассоциациями. После 1991-го открылась возможность для более нюансированного взгляда, но политические события 2000-х и 2010-х постепенно снова упростили восприятие.
С российской стороны Бельгия — это прежде всего Брюссель и политические институты Евросоюза. Для русских, уезжавших в Европу, Бельгия нередко воспринималась как место практической транзитности: здесь удобно жить, отсюда легко ездить по Европе, университеты приличные, медицина хорошая. Это скорее прагматическое, чем романтическое отношение.
Интервьюер: Менялось ли это взаимное восприятие с годами?
Эксперт: Значительно. Кардинал Мерсье создал в 1920-е годы прецедент личного участия в судьбах эмигрантов, который оставил след в коллективной памяти первой волны. Его имя передавалось из поколения в поколение как символ бельгийского гостеприимства. Это создало особое доверие к Бельгии как стране. С другой стороны, события Второй мировой войны, принудительная репатриация, холодная война — всё это оставило шрамы. История русско-бельгийских отношений — это история добра и тяжёлых разочарований, перемешанных так, что их трудно распутать. Это верный портрет любых длительных отношений между народами. Более широкий контекст истории русской диаспоры в Европе — в разделе Русская диаспора в Европе, где собраны материалы по разным странам.
Часто задаваемые вопросы
Первая крупная волна русской эмиграции в Бельгию пришлась на 1920–1921 годы после поражения Белой армии в Гражданской войне. Кардинал Мерсье принял часть этих беженцев, включая студентов, получивших доступ в Лёвенский университет при поддержке католического духовенства.
Оценки варьируются от 80 000 до 100 000 человек. Это принципиально разнородное сообщество: потомки белой эмиграции, советские и постсоветские иммигранты 1990-х, специалисты и студенты 2000-х, а также новая волна после 2022 года.
Ответ неоднозначен и болезненен. Часть эмигрантов сотрудничала с оккупационными властями, веря, что немцы помогут свергнуть советский режим. Другая часть участвовала в бельгийском Сопротивлении. После войны Ялтинское соглашение 1945 года поставило многих перед трагическим выбором: возвращение в СССР грозило лагерями или расстрелом.
2022 год создал новую трещину в и без того неоднородном сообществе. Часть людей вернулась в Россию или переехала в третьи страны; часть — прежде аполитичная — оказалась вынуждена занять позицию. Новая волна эмигрантов, несогласных с войной, добавила новый слой к уже многослойному сообществу.
Православные приходы, русские школы субботнего обучения, культурные ассоциации — главные столпы. Отдельные библиотеки и архивы первой эмиграции (некоторые при университетах) хранят уникальные документы. В последние годы добавились онлайн-сообщества и социальные сети, снизившие зависимость от географической близости.